Моргом оказалось приземистое одноэтажное здание в саду больничного комплекса, хотя Олегу морг представлялся бетонным полуподвалом с гулкими ступенями. Действительное было лишено всяческой потусторонности, но когда вошли, сердце стучало уже в горле. Дневной свет, пискнув, выскользнул в тяжело захлопнувшуюся пружинную дверь.
Сквозь мел свежевыбеленного коридорного потолка расплывчато, но настойчиво пробивался незнакомый, пугающий, на грани тошнотворного, запах. В настенном рукописном листке под голой замызганной лампочкой сообщалось, что бюро ритуальных услуг принимает заказы на ритуальные услуги только (это было выделено красным) по телефону. Внизу значился номер телефона.
- Да-да. - Ирина отвернулась от объявления. - Мои знакомые хоронили. Пришли в это бюро, у нас, мол, сегодня похороны, нам надо то да се. А им: «Вызывайте по телефону. Иначе обслуживать не будем». Представляете? Пока вызовут, пока этот ритуальный спец приедет... Так взяли, позвонили из автомата, зашли и предложили подвезти спеца на своей машине.
Слева, из-за закрашенной стеклянной двери, появилась крепко сбитая тетеха в белом халате и шапочке.
- Фамилие?
- Ломовских.
- Вам на час? Жди. Пока оформляй бумагу.
Мыло ее глаз скользнуло по шапкам и воротникам, и она удалилась:
- Ну, я погнал в хилулгию. - Свинарь сунул Олегу сверток с вещами. - Ил, документы все у меня.
Ира запоздало кивнула вслед Свинарю, и ее голова тяжело закачалась на тоненькой шее.
Угол газетного свертка отогнулся, и Олег стал механически перебирать глазами типографские значки, которые никак не складывались в слова, а поодиночке гулко осыпались в полый резервуар, совсем не задевая сознания.
...Деда Илью хоронили в разгар мая, через два дня после олегова тринадцатилетия. Дед умирал долго, мучительно, «как есть всеми соками изошел», и в гробу лежал сухой, уставясь в потолок острым сизый носом. «У них, у Маслюженок, в роду все мужики так отходили», - судачили пушкарские бабки, постигшие в этой закономерности нечто верховное. От единственных виденных им в жизни похорон в памяти Олега осталось немногое. Сквозь вату  памяти сочился яркий день: там, в этом солнце, седой отец плакал среди молодой кладбищенской травы...
Со стуком отворилась стеклянная дверь и, вместе с выкатившимся из-за нее меловым ведром, в коридор полнозвучно выпало короткое досадливое словцо. И сразу, следом:
- Алкя-а-а, а тут щикатурка вже сохлая-а!
Таща за собой малярный краскопульт, в коридор впятилась молодка в строительной спецухе. Повернувшись и подняв лицо, она обнародовала свои крестьянские щеки в меловых потеках.
- Огый. А мы тут... белим.
Она протащила «агрегат» к деревянным воротам с надписью «ХОЛОДИЛЬНИК», кокетливо поправила сбившуюся набок косынку и быстро протопала обратно, оставив дверь незакрытой.
- Ремонт. - Заметил матерый, демонстрируя недюжинную наблюдательность и способность к нестандартным умозаключениям. - Это чтоб им красивше было? Та они здесь, вроде, подолгу не лежат. - Он еще шире отворил дверь.
Там, по белому расширителю пробежал усатый парень в медицинских резиновых перчатках, с огромными ножницами. Матерый доверительно склонился к Олегу и Андрею.
- Видали? Режут... А как же, учатся. Я вот месяц назад тещу отсюдова забирал, так зашел, в щель глянул. Селезенки какие-то на столе... А как же, правильно... Надо...

«Щикатурка сохлая». Наверное, отсюда вытолкнулось и защелкало на языке импортное словечко «альсекко». Олег вспомнил, как в институте, после лекции по эстетике, на которой преподаватель священно поведала о техниках изобразительного искусства, он подошел к ней и рассказал еще об одной технике - живописи красками по сухой штукатурке. Альсекко.
Теперь это крутилось как два мигающих круга неоновой рекламы. АЛЬ-СЕК-КО. АЛЬ-СЕК-КО. Олег понял, что зацепилось надолго и теперь будет непредсказуемо терзать.