Видимо, мышление матерого было тоже непрогнозируемым: когда Олег снова включился, речь шла о предмете весьма отдаленно перекликающимся с анатомией.
«В нашем "Универсаме" вчера вымя выбросили. Ну, я взял с кило. Так, знаешь, ни жена, ни дочь не прикоснулись. А я - нормально. Отварил, и - с вермишелькой, с горчичкой. Чин чином. Зажрались вы, говорю, тетки. Да... Ничего так вымечком... - Матерый перебросил сигарету из одного угла рта в другой.  Он держал ее там уже минут пять не подкуривая. То ль не решался выйти на мороз, то ли жаль было прерывать беседу.
- Что в вымени тебе моем? - Почти бездумно протянул Олег.
- А? Ааа... классику цитируешь? - Матерый наконец решился и шагнул к выходной двери.
Но дверь отворилась прежде, чем он успел выйти. В коридор втиснулся смуглый коренастый мужик лет тридцати пяти в белом тулупе военного покроя. Остро заточенным цыганистым взглядом он сразу воткнулся в Ирину.   
- Так, товарищи. Как фамилия?
- Ломовских.
- На час? Ну, я, знажить, подготовлю тело к двум. И катафалк должен к этому времени подойти, знажить, с гробом и венками... Пойдемте.
Справа от ворот холодильника обнаружилась еще одна дверь. И пока цыган торкал ключ в замочную скважину, Олег молча дивился его душевному здоровью, прокручивая еще и еще, как отчетливо соскакивали с губ цыгана: «тело»,  «катафалк», «гроб». Или «ежедневная смерть - не смерть»?
- Одевать сами будете? - Вопрос адресовался Олегу, в обеих руках державшему одежду.                        Неизвестно, сколько бы Олег трепыхался, наколотый на взгляд цыгана, но сзади сдавленно прозвучало ирино «нет».
- Понял. Вещи, знажить, кладите сюда.
Цыган, уже в белом халате, указал на большой деревянный стол рядом с эмалированной ванной. - В газете - что?
- Белье. А вот - туфли.
- Лады.
- Тут... это... - Ирина протянула цыгану электробритву. - Может, вы?
- Понял. Сделаю, знажить, а как же. - Он отодвинул портьеру, отбросил дверной крючок и толкнул фанерную створку. - Ожидайте, товарищи.
Они вышли в просторный кафельный холл со стеклянной стеной.
В центре гипнотически, монолитно возвышался бетонный параллелепипед, обложенный черной керамической плиткой. Андрей, с неизменными брюками под мышкой, выходил последним, но споткнулся в дверях и трудно спланировал на стул рядом с Олегом.
- Это скока ж их отсюда уже стартовало?
«Пожалуй, финишировало».
У противоположной стены уже извергался матерый. Его слушательница, присев на краешек стула, зябко ежилась и кивала.
- Парень один... знакомый... приехал с Севера. Взял дом за двадцать тыщ, «Жигуль». Ну, все как положено. Недели две назад подъезжает к дому, выходит из машины. Бац! Лежит! Парализовало левую руку и левую ногу. А через два дня - все. Схоронили. Главно, тридцать пять лет! Ну как это? А?.. Или вот. У моего шуряка...
За стеклянной стеной стоял заснеженный сад. Не дыша, будто боясь сронить о себя белую благодать. Лишь изредка вспархивала пичуга и с ветвей осыпался зубной порошок. По тропинке за угол прошла группа студентов мединститута, хохоча, дурачась в снегу. Как в немом кино: только гримасы, дрыгающиеся конечности, вскинутые головы, снег, статичные деревья. Звук пробился неожиданно, но, видно, кто-то изрядно напутал, потому что фонограмма была не к этому сюжету, и никак не вязалась с видимым: за фанерной дверью зашумела вода, посыпались шаги, позвякивание, металлический скрип колес, приглушенные голоса, кашель. Зажужжала электробритва. Там вершилось какое-то немыслимое действо.
Олег попробовал пошевелить в ботинках пальцами, но пальцев уже не было.
Сморкаясь в платок и выдыхая пар, Андрюха констатировал:
- Не очень жарко.
Он наконец положил брюки на стул.
- Походим, погреемся?