Вокруг железного куба, рыжевшего за сараем, толклись вороны, деловито выхватывая из куч мусора лакомые перлы и с опаской оглядываясь.
- Каркни, а?
Олег каркнул. Воронье рвануло ввысь, впечатываясь в белесые небеса знаками неведомого писания.
- Ты им что сказал?
- Каркаю непрофессионально. Как получится. Однажды в парке каркнул, а они как стали надо мной кружить! Тьма собралась! Носятся, орут! Я, наверно, какой-то крик беды выдал. Просьбу о помощи. Так стыдно стало!.. Они погорланили и разлетелись. Но двоих оставили патрулировать. На всякий случай.
- Во заразы! А я читал, один профессор, да как бы не нобелевец Конрад Лоренц, стал вожаком у гусей. Изучил более двухсот сигналов по-ихнему. Нормально, да?
Когда они проходили мимо большой масляной лужи, отворилась дверь сарая, и оттуда с лаем выкатились две лохматые шавки. А следом за ними показался высокий старик.
- Вы эту, малую, не трогайте! У ней ндрав дурной. Грызанеть. А то - заходите  погреться. Чего его - на морозе?
- Спасибо, отец. Мы попозже. - Ответил Олег, постукивая нога-об-ногу и глядя, как Андрюха подкрадывается  на полусогнутых к меньшей собаке:
- Собацю-у-ра...
Шавка оскалилась, отбежала и залилась, запрокинув голову и закатив глаза. Потом зевнула и, остаточно взлаивая, бросилась со своим кудлатым товарищем за приоткрытую дверь кирпичной будки,  напоминавшей трансформаторную.
В три огромных прыжка Олег достиг двери и ударом ноги захлопнул ее.
- Опа-нна! - заорал Андрюха и  тоже  ринулся  к  будке, но из-за распахнувшейся двери уже  выстрелили два шерстяных комка и поскакали по снежной целине, взрыхляя ее носами.
- Лисы Аляски! - восхитился Андрюха. - Моя жизнь среди эскимосов! - Он огляделся. - Слушай, я ж тут бывал! Ну!.. Вон тот корпус вишь? Друга моего из общаги скорая забрала с почечными коликами. Сказали, что в двадцать шестую больницу. Мы пришли. Вечер. Темень! Ходим вокруг, а все закрыто. Ну, один полез через окно туалета на первом этаже  - все узнать. А мы вдвоем остались. Холодно. Давай кидать снежки, кто на крышу закинет. Пуляем себе. А на третьем или четвертом этаже открывается в  туалете окно и мужик какой-то выглядывает. А  у друга моего, тоже, кстати, Олега, как раз снежок  с руки срывается. Прикидываешь, прямо в морду тому летел! Но чудак оказался с хорошей реакцией. Пригнулся. А снежок так и влип в потолок над ним! Мы - выпали! Чуть кишки не поотрывались от  хохота! Не, ты ощущаешь ситуацию? Заходишь в сортир, открываешь окно... Ночь, снег, тишина, природа! И вдруг - снежок в харю!
Андрей умолк внезапно, будто внутри у него сгорел предохранитель или кончился механический завод. Он цвиркнул слюной сквозь зубы и веско подвел итог своему новому ощущению:
- Маразм  крепчал...
- Я думал - уболная! А  тут - мусолка...
Обернувшись на голос, Андрей с Олегом увидели Свинаря, выходившего из «трансформаторной».      
- А пошшел ты, козляра! - Неожиданно зло просипел Андрюха и громко бросил в приближавшегося, - Дмитрий Денисович, вас Гондурас не беспокоит?
- Тлепло!
Свинарь взял Олега под руку.
- А где Илина? Как тут дела? - И, проследив неопределенный взмах олеговой руки. - Пошли  взглянем.
Трио двинулось под деревья по хрустящей тропинке.
- Ты по-плежнему живешь на квалтиле?
- Живу.
- А скока плотишь?
- Семьдесят в месяц.
- Ну и делут, гады! А к Флягину ходил насчет малосемейки? А то, может, в коопелатив?