Чтоб добраться до гроба, пришлось  разобрать завал из венков. Венки цеплялись друг за друга большими бумажными цветами и черными лентами, но под руководством Свинаря все было проделано терпеливо, без повреждений и потерь. Остро пахло свежей елью. Олег потрогал мелкие иглы. «Живые!»
- Белём глоб!
В узкую дверь с трудом пронесли к пьедесталу неожиданно тяжелый - красный с черными полосами  на крышке - гроб.
- Тут во - пассатижики, крышечку поднять. - Шофер катафалка, русоволосый хлопец, суетливо подал  Олегу плоскогубцы. Олег безуспешно раза два дерганул крышку.
- Инженела челтовы! Дай-ка мне! Тут сотка вбита.
Крышка держалась  на двух  гвоздях. «Почему только два?»

Матерый и Свинарь исчезли там, а Олег никак не мог решиться, топтался у гроба и расправлял несуществующие складки. Наконец шагнул туда, но его уже выкатывали в холл. «Алексей Глебович!» Восковые руки на груди и такой же желтый, обескровленный череп, с глянцем лысины. На левой руке, у  большого пальца - скрижальная наколка - «Лёша». Это - чтоб знали, помнили. Леша!
- А тепель - поднять носилки палаллельно и остоложно опустить!
Андрей, снова с брюками под мышкой, отстраненно переминался в углу, но подбежал и схватился за носилки. Олег пересилил себя и подставил руки под него, уже сползавшего боком с носилок. Это оказалось лишним, потому что он почти ровно лег в гроб. Но Олег успел коснуться.
Когда матерый поправлял ему голову, его губы разомкнулись, обнажив кромку металлических  коронок.
Ира пыталась установить в гроб его ступни.
- Не вмещаются, что ли? Вроде папка невысокий был!
«Они распрямляются!»
- Лазвязать ноги?
- Потом, когда опускать будут.
- Клышку плихватить гвоздиком? А, все лавно отклывать. Андлей, што ты застополился? Взяли! А-ста-ложна! Двель узкая! Так! Так! Годится!
Матерый стал раздавать повязки.
- Гля, эта черная - с красной полосой, а эта - красная с черной?
- Все равно.
- На левую или на плавую?
- Не знаю.
- От, наука!
С  трудом разместились среди венков. Поджав под сиденье ноги, Олег сел у его изголовья.
«....стучишь затылком по сосновым доскам. Последний раз - к себе домой... И  лежат поля, где ты собирал оплавившиеся куски металла. Поля, на  которых взошло потом сорок хлебов... В ту секунду, когда  ты ушел, пришла новая сотня... Беззубые, розовые рты, пускающие  пузыри... Их  сменят сто сот... Теперь к двум фотокарточкам на стендах «Наши рационализаторы», «Фронтовики - передовики  производства» добавилась еще одна - у проходной, в  черной рамке над некрологом, слева от афиши общества «Знание» о загадках древней истории, возле объявления о заводских днях донора...»

Возле гастронома, перегородив проезд, стояла большая автобудка, и грузчики в черных халатах таскали из нее в магазин этажерки с молочными пакетами. Минут пять сигналили, потом Свинарь  разыскал водителя молоковоза, но долго не могли разъехаться, торкались взад-вперед, проскальзывая по  гололеду. Наконец катафалк развернулся и стал пятиться во двор, к подъезду, где чернела толпа: родичи  и почти все работники отдела. Над толпой поднимались сигаретные дымки, и Олег заметил нетрезвый блеск в очах некоторых заводчан.
Не  вышла, а отделилась от дверцы Ирина, и на носочках, медленно, широко разведя руки, будто исполняя фигуру из ритуального танца, поплыла к шагнувшей ей навстречу матери.
- Ой, ма-ма-чка! - Она обвисла на матери, содрогаясь, не видя, как опускают на табуретки гроб и расставляют у подъезда, вдоль стен, венки.
Андрей, пряча за спину сверток с брюками, пробрался на обочину сборища. Олег нырнул за ним, но уткнулся в председателя профбюро Рыльского-Рыловникова.