- Олег, ты там был?
- Был.
- Ну и  как?
- ...
Подошел Свинарь. Закурил.                 
- Лыльский, а где Белцов?
- Остался ждать министерского звонка.
- Угу, звоночка. Двадцать лет вместе плолаботать, а на похолоны не плийти! Ну и Митлофан!
- Ты ж знаешь, Денисыч, у него - нервы.
- Нелвы!? А у нас - не нелвы? А у этих пацанов - не  нелвы - по молгам ездить? Ладно. - Свинарь  обернулся к Андрею и протянул ему деньги.
- Чуть попозжей отдашь лабухам, тут - полтинник.
- А не мало? Мороз, все-таки.
- Мало?! - Свинарь возбудился мгновенно и продолжал уже шипя. - А не будут они слишком шилоко улыбаться? По челвонцу на лыло - мало? Я, сталший  инженел, в свои солок семь не имею в  день столько! Понял?..
И тут грянула музыка.
И все плечи сразу подались вниз, будто приняли невидимую, но внятную ношу. Склонились головы. Попадали в снег окурки, отбрасывая мерцающий пепел, в белизну небес ударила шопеновской сонатой  истошная труба. Вздымавшиеся со дна многоэтажного колодца волны перехлестнули через крышу и обрушились на проспект, гастроном и маленький скверик.
Пятеро музыкантов возвышались на детской снежной горке среди реденьких кустов. Инструмент  каждого был укутан в байку, откуда торчали только раструб, мундштук и клапана. «Лабухам дашь  полтинник». Красные пальцы и обветренные губы. Терпкий барабан через ровные интервалы: «Тумб! Тумб! Тумб! Тумб!»
Это било по приоткрытым форточкам, по окнам, в которых вздрагивали занавески, гардины, шторы  и замирали там и сям в проемах старческие лица и вскинутые  руки. Музыка прорвала брешь в холодной ткани небосвода, и оттуда повалила сухая и жесткая снежная крупа. Она секла кляксы гвоздик  в гробу, красные подушечки с медалями и орденом Отечественной войны ІІ-й степени, открытое лицо и грудь покойника; редкими рывками ветра эту сечку швыряло ему в ноздри.
Словно затаив в себе взрывную силу, застыли над гробом родичи. Одна Ира медленно покачивалась, правой рукой прижав к щеке тот самый черный тремпель, а левой - механически смахивая снег с костюма отца.
«Любил папка хорошо одеться. Полшкафа вещей осталось».
Музыка смолкла. И когда гроб поплыл над плечами, из-за катафалка высеменила старушка с двумя молочными пакетами, в салатовом пальто и розовом платке:
- Оый, да Гыхлебы-ыч!..
Но в заднюю дверцу катафалка уже подавали венки. Там рассаживались родственники.
Заводские пошли к автобусу.
Олег с Андреем предприняли попытку подсесть в «Кубанец» к музыкантам и влезли туда, игнорируя плаксивый лепет шофера. Атмосфера нормализовалась после того как Андрей молчаливо сунул «полтинник» пожилому «трубе». Тот развернул дензнаки веером, зачем-то подул на них и спрятал.
Когда ехали, Олег согнуто нависал над шофером, ухитрявшимся меж трепом следить за дорогой.
- Слышь, Славик, у тебя два макулатурных Конан-Дойля?
- Ну.
- А у меня два Дин Рида, слышь?
«Барабан» Славик выпятил нижнюю губу и процедил:
- Не Дин, а Майн или Джон. Дин - певец.
- А черт его знает! Макулатурный - Майн? Махнем?
- Приноси.
У лобового стекла, придавленные спичечной коробкой, дрожали три бумажки: «...кв.21 Ломовских  14-00», «...нюшенко 15-00», «....сенбаум 16-00».