- Алексей Глебович умер...

А только что было утро.
Трамвайная нудь, давка, «енот, не виси на подножке, - открытые не поедем», круглый мужичок, вертевший башкой каждый раз, когда Олег чиркал подошвой по его брючине: «Но-но, друг!» И неистаявший привкус воскресенья. И бордовый томик в руке, у лица.
«Мы под Колпином скопом стоим, Артиллерия бьет во своим. Это снова разведка, наверно, Ориентир указала неверно. Мы под Колпином скопом лежим И дрожим, прокопченные дымом. Надо все-таки бить по чужим, А она - по своим, по родимым...»*
А потом  - спринт от остановки до проходной, через дорогу, мимо мужских шуб-сундуков, мимо девчоночьих вязаных шапчонок, по-стрелецки заломленных на затылки.
Только что было утро.

- Сегодня похороны. - Телефонная трубка замерла у переносья начальника техбюро Берцова, который как-то вдруг, враз провалился глазами.
Нечто удушливое, чуждое вползло в лабораторию и растеклось по лицам. Оно не могло иметь отношения к этому коллективу, где средний возраст работников не превышал и тридцати. Об этом здесь не думали всерьез, и если вспоминали иногда в разговоре, то как о чем-то отстраненном, неконкретном.
От невнятного неуюта, необъяснимой вины стало трудным выдержать взгляд сослуживца, все начали бесцельно пошагивать из угла в угол, поправлять на столах папки с документацией, трогать на окне кактусы, время от времени выдыхая: «да-а-а», «ну вот», «вот так вот».
Стол, за которым обычно работал Алексей Глебович, чудовищно зазиял отсутствием хозяина, обособился и утратил прикладной смысл. Вокруг него образовалось непересекаемое никем пространство, хотя еще минуты назад каждый мог спокойно подойти и вынуть из верхнего ящика линейку, калькулятор или справочник.
- Давайте... это...- глухо вытолкнул сквозь пересохшие губы Берцов и достал из коричневого портмоне новенькую «пятерку».
Народ суетливо, словно досадуя за свою недогадливость, забродил пальцами в сумочках, кошельках и карманах.

Берцов на полчаса исчез, потом появился вновь, покашливая и потирая седеющие виски.                    
- Андрюша... - он обвел взглядом присутствующих, - и ты, Олег. Поступаете в распоряжение Дмитрия Денисовича Свинаря. Сейчас подойдет заводской «Икарус». Поедете на квартиру к Алексею Глебовичу. И Надя с Леной. Девочки, поможете приготовить там...  '
Вошел Свинарь, буксируемый собственным животом, нависшим на низко приспущенный ремень:
- Так, молодые специалисты, в кладовой получите тулупы. А то помелзнете. - Он с одышкой поворотил к Олегу лицо - горький выжатый лимон. - Поделжи.
Олег ощутил атласный холодок двух квадратных красных подушечек. «Интересно, откуда это?»  Вместе с курильщиками вышел на лестницу. Андрюха, самозабвенно сделав первую затяжку, с дымом вытолкнул в пегую бороду:                                                 
- Ты... когда-нибудь... копал могилу?
Олег отрицательно помотал головой и почувствовал, как свинцово стягивается в узел спина.
- Мороз дикий. Земля как камень. - Бубнил Андрюха. - Наверное, наливать нам родичи будут. А пить сегодня нет настроя.
На площадку выкатился Свинарь.
- Тулупы отменяю. Лыть не будем. Сначала - на квалтилу, а потом - в молг. Спускайтесь, а я - в плофком, за «бабками».

У автобуса уже ждали. Худая женщина в желтой дубленке и алых губах и матерый мужичара в шубе - обладатель выдвинутого лба, который не удалось целиком закрыть кроликовой ушанкой. Обоих Олег несколько раз видал в отделе.
Матерый скатал газету в трубочку и, пропустив женщин в «Икарус», чуть наклонился, почти изящно ухватил себя за ноздри и со свистом вытолкнул из них содержимое. Сделал полшага назад и с оттяжкой, смакуя, молодецки шваркнул оземь все, что оставалось в пальцах: «зарраза!» - разогнулся, подмигнул и пошевелил в воздухе пальцами, словно протирая их о воображаемую ткань - «ага!».
- Быстленько, лебята. Быстленько. - Уже подталкивал, набегая, Свинарь.

Ехали с полчаса. Сквозь мешанину мыслей, невнятицу чувств, возникавших словно из ничего и также бесследно и тупо пропадавших, мелькали автомобили, долгие серые фасады, замедленно шествовали по заснеженным тротуарам нахохлившиеся гномы.
Молчали. Доносились обрывки диалога Свинаря с шофером. Речь последнего была монотонна и неразличима в шуме мотора, и лишь высокочастотные реплики Свинаря пробивались в салон.
- Да у нас их - как глязи. Сто тлидцать тлетью и четвелтую я тебе достану. Галантия! А вот пятьсот восьмидесятую - тлудно.
Через паузу, чуть остыв, он вступал вновь.
- Да этого дельма у нас... Да мне это - «как два пальца об асфальт...» Во, во, здесь, по плоспекту, и налево, за гастлоном.
Автобус свернул в узкое междомье и замер у крайнего подъезда. Свинарь выбежал первым. Остальные неуверенно, неспешно последовали за ним.

Дверь в квартиру была открыта. На площадке курил русоволосый парень лет двадцати восьми. По тому, как он потирал холеные щеки, подрагивал крупными ноздрями и держался в своей упаковке - сером джемпере и черных вельветовых брюках - Олег догадался, что это Валера, зять Алексея Глебовича.
Однажды общество книголюбов выделило Глебычу монограрию о Врубеле. Он так отчужденно трогал мелованные листы с репродукциями, что Олег попросил уступить книгу ему.
- Не-е-е. У меня Валера ето дело любит. Зять. Он понемногу и сам рисует, режет по дереву. Олежа, я б тебе б с дорогой душой...
И еще однажды Олегу довелось услыхать о Валере. Глебыч, опираясь на тросточку, с которой после операции ходил постоянно, крутил олегову пиджачную пуговицу и вышепетывал:
- Дерьмовый он парень все-таки. Мы ж с них и денег не берем на жратву. Все за наш счет. Пацана одеваем ихнего, книжки покупаем. Нет, ну ладно, ето мелочи. Мы и не спрашиваем, куда они зарплату девают. Я даже не знаю, сколько он там на самом деле получает. Он таксистом работает. А заканчивал автодорожный институт, наш. Друг, гаишник, устроил в таксопарк. Вроде б больше двухсот пятидесяти приносит. Да дело не в том. Ты скажи, внимание маломальское можно уделить старикам? Ну хоть чуть! Не, ты скажи, а?
Теперь этот самый Валера стоял, чуть склонив голову, и повторял при каждом рукопожатии:
- Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, товарищи.