Все вокруг копошились, нервничали, переодевались туда-сюда, кричали друг на друга, вносили и выносили какие-то предметы. А я была снегурочкой - и никуда не спешила, ибо появлялась в самом конце представления; я была снегурочкой - и стояла в сторонке, заблаговременно переодетая.
Судя по доносившемуся - в зрительном зале было светло, смешно и душно. У нас же, за сценой, было сумеречно, тоже душно и в меру нервозно.
Одной мне было покойно, и была печаль моя светла. Я уже сроднилась с белой шубкой, короной из новогоднего дождика и вечноиграющей снегурочкиной полуулыбкой. Как рассказывал мой четырёхлетний знакомый о ночлеге на реке Остре: «Я лежан, лежан, сверкан и слушан звук дождя». Вот и я, стоящая в сторонке, поблёскивала дождиком и полуулыбалась, совсем как настоящая.
А на щеке у меня была наклеена блистающая во мраке снежинка, про которую рабочий сцены, проносивший мимо какую-то фиговину, сказал: «Желаю вам, шоб это были слёзы щастья».
Вот со сцены выпихнули высокого Илью с почти незамутнённым взглядом, похожего на журналиста из фильма «Журналист».
Ему, Илье, - лисой Алисой быть, а он ещё в пиджаке;
Ему - «одевайся!» - кричат, а он им - «красьте меня!». И матюкается.
Ему Ирка Король, атаманша, дрожащей рукой реснички нарисовала, усы - а он тогда совсем чудовый, совсем нарисованный стал - с этими ресничками, этими усами.
И вдруг все исчезли, а он без парика без своего без красного; никто не поможет, не подмогнёт - одна я осталась.
А он, Илюшенька, всё из себя выходит, мается.

О, этот красный парик! Я ему его поправляла, поправляла, заправляла за его лисьи-алисьи уши, говорила чушь какую-то, успокаивала, что ли. Странно, что он матюкаться не стал. Посмотрел нехорошо, а матюкаться  - нет, не стал. Да, не стал всё-таки.
Вот что значит быть снегурочкой.
Ну иди, Илёк, выступай.
А он вернулся потом - просветлевший и возликовавший - со сцены. «Пятнадцать копеек, - кричит, - заработал, и клубочек волшебный спёр, слава Богу!»
Снял парик свой, красный свой, и лисьи-алисьи уши, и реснички смыл свои красивые, и свои красивые усы стёр. А пиджак - надел. И вытащил из кармана мыльные пузыри. И рассказывал мне, как прекрасны мыльные пузыри. Душевно рассказывал, убедительно. И всё силился выдуть пузырь побольше, покрасивее, и расстраивался, когда они лопались нерождёнными, и вспоминал - «вот были у меня когда-то... я надувал вот-такенные» - руки разводил. Это было сильно. И я, вроде как сопереживая, дула на эти его пузыри: они вылетали на лестницу и долго летели вниз по этажам.

Когда Илья ушёл, я стала глядеть в окошко, одинёшенька.
Но скоро, уже скоро был мой выход - и конец кащеевым козням. Мой выход - и всеобщий катарсис.

Рисунки автора