Передёрнув плечами

  Тиша отдала мне все деньги. Это обязывало. Я села на широкий мрачный подоконник в консерваторском коридоре и решила ждать Катьку, чтобы вместе пойти за подарком ко дню рождения нашего учителя, руководителя хора Евгения Сергеевича. Пока я ждала, мне принесли ещё несколько денег. Но Катька не шла и не шла. Зато шёл Евгений Сергеевич. И я, передёрнув плечами и заломив бровь, собралась с мыслями и силами и вручила ему свой рассказ о нашем хоре, попросила не смущаться, если что. Он посмотрел странно, улыбнулся и поблагодарил, и пошёл себе. А явившаяся ему вослед унылая Катька сказала, что не пойдёт со мной за подарком. И я пошла за подарком с другими, добрыми людьми.

Самые хорошие

Легко ли выбирать подарочек, подарок дорогому учителю? Не все ли шарички враз тускнеют и блекнут, когда ты хочешь выбрать самые весёлые, самые лучшие, самые сияющие? И вот мы, растерянные, стоим перед лотком, и обилие новогодней радости пестреет, блестит и переливается. Саша Нагинская решительным жестом вынула из разношерстной кучи наш первый шарик (мы все на него смотрели) - с домиком и снежком, шарик лиловый, шарик-пионер. И пошло-поехало. О, блестящие праздничные золотистые петушки, о, игрушечные длинненькие дедики-морозики, о, розовые большие матовые и голубенькие маленькие глянцевые шары, о, наконец, синенький «мальчуковый» дождик. О, Евгений Сергеевич, который несомненно, несомненно купит ёлку и нарядит её нашими богатыми дарами.

Пока мир утопал в тумане, сырости, маячне декабрьского дождя, мы веселились, мы выбирали лучшее, мы сомневались, мы снова веселились, мы блестели у лотка, мы ждали, пока нам упакуют самые добрые, самые хорошие, самые лучистые игрушечки для Евгения Сергеевича.

 
Правда жизни

Коробок у них не было и ничего у них не было. Наши шарики были протянуты нам в кулёчке-маечке, завёрнутые в самую-что-ни-на-есть рабочее-крестьянскую туалетную беззастенчивую бумагу. Ваня сказал: хорошо, что всё-таки видно, что там шарики.
Ух, навеселились мы, покуда упаковывали всё это блестящее феерическое бьющееся добро. Сперва - вату купили в аптеке (вроде снега). А тётка перед нами клизму брала (не знаю, нужна ли эта критически-реалистическая деталь для создания правдивой атмосферы в рассказе). Потом нам злобно продали коробку. Потом, на каком-то этаже в Детском мире мы приткнулись у подоконника, потеснив тамошний гладиолус, и переупаковывали наше хрупкое, едва не уроненное, сногсшибательное богатство. Я освобождала шарики от гнёта бумаги, а Ваня разворачивал вату, и всё укладывалось в коробок. Мы воображали, как понравится подарок Евгению Сергеевичу и что сделает с нами хоровой коллектив (в смысле - убьёт), когда узнает, а что же мы дарим нашему учителю. Помнится, народ прочил в подарок разное: какое-то «что-то прикольное», загадочный «светильник», поразительные «витаминчики». Именно тогда мы с Катькой решили молча забрать все деньги и накупить ёлочных игрушек. А то кушал бы Сергеич витаминчики. Эх, Катька... А Белявский противным голосом сказал: «Ой-ёй-ёй, значит, у него ёлочных игрушек нет, да? Угу. Жена есть, а игрушек нет. Э-хе-хе...» И предложил купить у него, Белявского, какой-то обогреватель. Блин.
Я положила в коробку последний шарик и приукрыла их все синим нашим мальчуковым дождиком. «Ну как?» - спросила я у Вани. Ваня ответил: «Классно». Мы обвязали коробку ленточкой.

 
Просто приятный разговор

В консе никак не мог разродиться новогодний концерт, и разряженные, размалёванные театралы тынялись по коридорам, Дед Мороз пока-пока-покачивал ледяным посохом. Катька сказала ему: «Здравствуй, Дедушка Мороз»! По-доброму сказала, от души. И нам сказала так сказала: Ооо! Это подарок? А ну!...Э-э-э... А чего такой маленький? у-у, блин, вы что, не могли побольше купить?.. о, блин...слушайте, идите сейчас, купите большую - вот-такую - коробку и напихайте туда ещё игрушек... давайте, идите-идите... ну, блин... Это же мало совсем. Эй, Фима! Смотри! Смотри, как мало! - Это для Евгения Сергеевича? - Да. - Конечно, мало.
(Поясняю: Фима  - широкая душа. В этом соль.)
Я поняла, что мой нос позеленел. Ну на, - говорю, - Катя, деньги, на, на, иди купи, делай шо хочешь. Катя говорит: не, никуда я не пойду, хочу концерт послушать, мне на театралов посмотреть страх как охота.

Из грустного

Примчалась Анька Хромова с открыточкой (рулон А2-го формата, где она изобразила Сергеича, страшненького совсем, но с нимбом и крылышками, и наш хор - в виде клубящегося месива, но с ним, на облачках). Внезапно выяснилось, что за продуктами на сладкий стол идти тоже некому. И мы пошли. Анька, Ванька, присоединившийся мальчик Лёха и я.

 
В современном мире

  Магазин назывался «Белая дверь». Кажется, это было народное название. Мы покупали четыре бутылки вина и пятьдесят стаканчиков. И другое.
Лёха рассказал: «Захожу я в 44-й класс, а там Владимир Михайлович - в маске зайчика. Представляете, милый зайчик такой, а вокруг всё торчит». Потом выяснилось, это готовился новогодний номер: трио. Наши педагоги Птушкин, Куперман и Гайда, солидные, серьёзные, грустные дяди, изображали зайчика, котика и тигрика. Да-с.

Но вернёмся в «Белую дверь». Стоим в очереди. Я говорю: «Давайте, друзья, умолим Сергеича не петь ТКЦ». «Чееегооо?» - друзья говорят. «Да вот, - говорю, - он нам в следующем семестре собирается включить в репертуар Виктора Степановича Мужчиля незабываемую вещь». «Ааа, - говорит Лёха, - бред. Слышал я это на авторском концерте... там оно типа фуги сделано. Т..т...тк... ткц... ка лэ мэ нэ, пэ рэ сэ тэ (2 раза), пэ рэ сэ тэ, ка лэ мэ нэ...» Я кричу: да! да! Там ещё про «четыре пьяных ёжика»! Лёха радуется: Точно!
В общем, мы решили голосовать решительно против хорового произведения украинского композитора В.С. Мужчиля под названием «ТКЦ», в котором автор пытался передать разлад, распад и полное растление духа, а также показать извращение фундаментальных смыслов в современном мире.

 
Вафли

Мы с Анькой ещё докупали мандарины, бананы, вафельные трубочки, печеньице, конфеты. И вафли. Потому что Лёха говорил: «А ещё можно вафли... Ну, правда, вафли, они ведь...», - и смотрел на нас глазами, полными печали.
А потом ещё один раз мы пошли за пластиковой посудой в метро. Мы говорили: эх, давайте нам свои семь тарелок; одна? ну давайте; ооо! дайте, пожалуйста, двадцать две тарелочки.
Сколько рыскали мы в слякотной декабрьской ночи, где праздничная иллюминация бледнела сквозь туман; сколько колотились, сколько тьмы изведали мы в тот вечер! И вся эта гадость шла нам впрок.

 
Happy birthday

Евгений Сергеевич вошёл в класс и наши хлопцы-композиторы спели ему «Happy birthday». Запахло мандаринами, розовыми пряниками и шишками золотыми, пыхнули хлопушки, брызнуло первое шампанское.
Мы с Аней Хромовой и Наташей Леонтьевой, объятой температурой, не захотели сидеть к людям спиной (ибо столы  были расставлены так, что получалось - спиной) - и поставили себе персональный стол для царствующих персон, перпендикулярно всему и вся, лицом ко всем. И сидели втроём, обособленно, видя всех, торжествуя, пируя, процветая.
А Евгений Сергеевич, трогательный, заботливый, бегал, стаканчики расставлял, следил, чтобы было хорошо. Ему казалось, что на нашем царском столе чего-то не хватает. А у нас-то всего было предостаточно. Внимательный, вежливый, он сказал, что не успел ещё прочесть мой рассказ, но прочтёт обязательно. Я тупо ляпнула: вы только уединитесь. Он серьёзно ответил: хорошо.
Потом мы пели, а он дирижировал, запивая дирижирование шипучей водой.
Сохрани их, Господи, даруй им, Господи, многая лета, многая лета, мно-огая ле-е-ета, мно-га-я ле-е-та-а-а!
И идёт уж-то Евгений к нам Сергеевич,
и подходит к нам Евгений наш Сергеевич,
и подносит нам Евгений-свет-Сергеевич
как в одной руке-то шампанскую зелёную бутыль,
а во правой-то, во рученьке несёт он
свой рифлёный одноразовый стакан.
Уж как стал Евгений Сергеевич нам с Анькой шампанско наливати,
дак из своего-де, из стаканчика,
из своего, из учительского, из обслюнявленного.
Тут-то мы и охнули,
тут-то и вросли в стульчики древляные,
тут-то и сощурились от радости невиданной.

А Леонтьевой он из бутылки налил. Ещё и перелил сильно. Ужаснулся, ойкнул, мгновенно взял себя в руки и умиротворённо произнёс: «Ну ничего, на счастье». Мы с Хромовой засмеялись хитро и довольно, одарённые божественной амброзией, питьицем медвяным, нектаром из царского шипящего стакана. Пейте кровь мою. Вот ведь учитель-то наш штуку какую выкинул. И пусть бы это его мистическое действо обрело жизнь со всеми своими символическими смыслами, чтобы мы вправду могли принять свет от его света, тепло от его тепла, мудрость от его мудрости.

 
Раздумья

Я видела много чудес на свете. Видела тётку, которая ела грейпфрут как яблоко - с кожурой, со всем. Видела в клавире оперы «Отелло» послание восхищённых потомков композитору Верди: «Дорогой чувак Джузеппе! Опера нехилая!» Видела училку, которая Владика называла Вовой, Сашу - Володей, а Диму почему-то - Димой. Видела, как прозаик Цаплин ест виноград.
 
Я столько всего видела!
Но вот я вижу учителя, который мне - шампанское из своего бокала, который благодарит свой мобильный за каждую пришедшую эсэмэску, который ненавязчиво выносит мусор и кротко говорит: «Побуду сегодня официантом», который, разливая остатки сладкой воды, дожидается, пока всё выльется до капли и ждёт каплю последнюю, и говорит «загадывай желание», потому что поверье такое, что нужно загадывать, а капли всё капают и капают, капают и капают, а он стоит и ждёт, а я не загадываю ничего, так просто сижу и радуюсь. И это посильнее, чем тётка с грейпфрутом.

 
Эпилог

  И благодарили мы Евгения Сергеевича, и желали всего наилучшего и долгих лет жизни ему, двадцатитрёхлетнему, и расходились по предновогодним домам. И ехали в низкорослых маршрутках и дребезжащих трамваях, в старорежимных автобусах и подземном метро.
А Евгений Сергеевич вёз домой разноцветный коробок с игрушками, и они из темноты, из бедного невежества былого сквозь картонные стенки освещали ему путь.

Рисунки автора