На лепом мероприятии «Молода людина Червонозаводского района-2003», где любимец местной публики убийственный Владимир Квинта распевал страшные песни («Ой, смереко», а потом «Сеньоритта, я влюблён») и выписывал ногами, руками и головой - кренделя, вензеля и пируэты, повергая нас в приступы безудержного истерического рёгота, так вот, именно там мы с Катькой обрели три букета. Один - вроде как большой и праздничный, с тремя гвоздичками, и два маленьких: беленькие цветочки такие простецкие. При первой же возможности мы вынеслись из ДК-шного тёмного гнетущего зала, на ходу напяливая на себя дублёнки, разбрасывая перчатки, теряя шапки и волоча шарфы по пыльному вестибюлю.
На крылечке вдвоём мы победно вздохнули (фух!), застёгивая круглые пуговички, и очи наши занялись снежными просторами. Застёгивать кругленькие пуговицы было неудобно: в руках клубились кульки и сумки, а также новоявленные букеты.
Внезапно среди снежной белизны и декабрьского морозца мелькнула холодная муза, и осенённая Катька сказала: «А давай мы из этих трёх сделаем один и подарим его вечером музыканту на концерте в филармонии».
И до вечера букеты ждали нас в алюминиевом ведре под студенческими одеяниями в музучилищном гардеробе, терпеливые наши букетики. Мы же - тщетно вгрызались в гранит сомнительных знаний.
Но вот стемнело, вот уж прыснуло море в полунощи, идут тучи мглами, померк солнца свет, а древо не к добру листву сронило, и мы выползли из аудитории, и вытащили букеты из алюминиевого ведра, хлынули в коридорную сумеречность и затаились, дабы никто-никто не мог подглядеть, что мы такое делаем.
А делали мы грандиозный, эпохальный триединый букет! Мы сняли с малых белых цветов прозрачные скучные обёртки, мы развернули гвоздички и сняли нарядную жёлтую (с красной каёмкой) клеёнку, всё рассыпалось в руках наших неумелых, всё растеклось, распалось, разомлело. Гвоздички стали ломаться, никнуть, никнуть, белые цветы приуныли, пооблетели. И как теперь суметь, как объять все печальные цветочки жёлтой (с красной каёмкой) клеёнкой, она ведь развернулась необъятным полотном, и выпало откуда-то так много этой желтизны.
Иной опустил бы руки, не оттуда выросшие, спустил бы заляпанные рукава. А мы ржали, захлёбывались, глядя на букет, выходивший из-под наших рук: он косел, куксился, цветочки неладно торчали и вяли на глазах, а клеёнка предательски трещала и рвалась из рук, как раненая птица. Мы бились так и эдак - с букетом для музыканта, который вечером играет в филармонии, - и безуспешно. Но вот взяли властной ладонью, сгребли в одну кучу возмущённые цветы и непокорную клеёнку и вынесли сие на свет Божий.
И что же? Изумлённые взгляды, сдавленные смешки, «вы шо, его с Мемориала спёрли?»
Мы ржём, но нам обидно. Мы любим свой букет, мы ласково называем его «вещью», «вещицей» и «хитом сезона». (Это ж вещь! Это ж просто хит сезона!). Мы несём его в филармонию, преодолевая зиму, и придушенные цветочки трепыхаются на ветру.
 
                 В филармонии фифообразные тётечки с мощнявыми, аккуратно упакованными охапками пухлых роз, знойных лилий, жёлтых нарциссов «с ароматами гладиолусов» гордо прохаживались по фойе и снисходительно щурились, косясь в сторону нашей вещицы. Надо отметить, моя почетная миссия хранительницы букета меркла и казалась ничтожной на фоне Катькиного вклада. Как ни крути, а букет был преимущественно её детищем.
И вот мы на концерте. Мы в первом ряду. Наш музыкант стоит на самом краю сцены. Наш музыкант может сделать шаг вперед, объятый музыкой, и упасть со сцены - прямо в желтую клеенку, в красные гвоздики, в белые какие-то другие цветы (все они сползали с моих коленей). Наш музыкант столь же прекрасен, как букет, предназначенный ему: взлохмаченные кудряхи, штаны полосатые-невдалые, по карманам черт-те чё понапихано, мятый платок носовой и приступы насморка. А звук-то, звук!
 
И какова же была наша радость, когда вещь, вещица, хит сезона, первый букет для него, наш, был засунут под правую мышку, а все остальные - красивые, респектабельные, приличные - методично пихались под левую.
И потом он стал раздавать цветы из-под левой мышки - дирижёру, первой скрипке, второй скрипке, третьей, четвертой  -  и раздал их.
А наш букет так и остался торчать под верной, под правой мышкой, остался навеки.