Четыре часа утра, но пробую сфотографировать собор с полной луной, с подсвеченными мистическими облаками, заведомо зная, что ничего не выйдет. Удержаться невозможно, хочется печатлеть (и каждый раз, в любое время суток, сколько бы ни проходил мимо, я нажимаю и нажимаю на фотозатвор - такую лепоту сотворил архитектор и так она вписана в лад здешней природы!).

«Куда ни пойдешь на Валааме - всюду встретишь совсем неожиданно, крест гранитный или гранитную часовню. Зайдешь далеко в лес. Дорога неведомо куда уходит. Впереди лес стеной, камень-глыбы. Забываешь, где ты... - и вдруг на повороте, под широкой елью, как под шатром, - часовня. Дверь открыта; на аналое крест и Евангелие; кадило, Псалтирь, старинный, и благодатно взирает Богоматерь, или Спаситель, кроткий, призывает к Себе трудящихся и обремененных. Иногда вылетит пичужка, покрутится над вами и влетит в часовню, а кругом первобытный лес. Ветерок - откуда-то вдруг прорвется, шевельнет голубенькую выцветшую ленту на иконе. Хорошо здесь сидеть, подумать. Воистину, тишина святая. Белка над головой порхает, роняет шишки. А то, случится, выйдет к вам на дорогу олень рогатый или широкобокий лось, постоит совсем неподалеку, поглядит в обе стороны, заслышит колеса по «луде» гремучей или молитву инока и повернет неспешно в чащу, похрустывая буреломом. Необыкновенное чувство испытаешь, когда увидишь лесную часовенку такую: так вот будто и осветит, и дебри не хмурятся и не пугают глушью, а свято смотрят, в самую душу проникают. И веришь, знаешь, что это все - Господне: и повалившаяся ель мшистая, и белка, и брусника, и порхающая в чаще бабочка. И постигаешь чудесный смысл: «яко кроток есмь и смирен сердцем». И рождается радостная мысль-надежда: «Если бы так все было, везде, везде... никаких бы «вопросов» не было... а святое братство». И тогда еще, в юные, безоглядные дни, в этом лесном уединении, наплывали неясно думы, что все, что ты знаешь, школьного, выбранного из книг, случайного... - все это так ничтожно перед тайной жизни, которая вот раскроется чудесно, которую, быть может, знают кроткие эти звери, белка, птичка и бабочка... недрами как-то знают... которую знают духом отшельники по скитам, подвижники, тяготящиеся земным». Таков безупречный, исчерпывающий свидетель Шмелев. И ныне - всё снова так же, слава Богу; восстанавливается после десятилетий морока.

В нижнем храме, где престол преподобных Сергия и Германа, - полумрак. По одной свече у каждой иконы и по одной лампадке. Свечи возжигаются по мере службы. Храм невелик, с низким потолком, дающим обратное ощущение - казалось бы, должен давить, ан наоборот. Небольшое (оно и не может быть здесь большим) паникадило мерцает синим-красным-зеленым-желтым, огоньками напоминая о праздничной елке детства.
Алтарь - завораживает спокойной красотой. На южной стене близ него смутно виднеется икона св. Пантелеимона с частичкой его целительных мощей. Стены - белые, не такие описаны Шмелевым. («Колонны, своды, стены - в узорах, в херувимах. На голубоватом своде - звезды».)
А у иконы преп. Сергия и Германа, над ракой, пять красивых лампад.
Становлюсь у раки, рядышком, за столбом. Основатели обители, святые отцы Сергий и Герман почивают где-то возле меня, но «под спудом» - семь веков назад их спрятали в глубину скалы, чтоб схоронить от шведов.
Мне дают поминальный синодик и свечу, поскольку, видимо, не хватает чтецов, или я уж совсем - с окладистой бородой и Киево-Печерской ладанкой на груди - выгляжу соответствующе.
Открыв потертую тетрадочку, «усиленную» твердым переплетиком, я сначала с трепетом перелистываю несколько страниц, а потом начинаю поминать имена, список которых открывается схимонахами, за ними следуют иные монашествующие, священники, послушники, миряне... Читаю я, прерываясь только на прославления, а свечу на это время - гашу.
В конце - несколько совсем свежих, недавно поданных поминальных листочков с именами. Это производит, надо сказать, грандиозное впечатление: имена подвижников, восстающие из глубин лет (веков), словно сливаются с не столь давно преставившимися (а рядом ведь слышны другие имена, озвученные чтецами по другим синодикам), объединяясь в единую великую поминальную ораторию. Мы словно окликаем их души, просим за них, входим с ними в связь. И если умственным взором попытаться взглянуть на это «призывание» из космоса, с небес, то увидишь-услышишь впечатляющую, величественную картину одновременного в этот час «голосового чтения» - вне границ меж живыми и мертвыми.
Я гляжу в синодик и волнуюсь: как важно - произнести имя правильно, не сбиться, не перейти на скороговорку (дабы успеть назвать всех). Или, не дай Бог, не пропустить кого-нибудь. Кажется, я справляюсь. В течение 40-50 минут список прочитываю.