Катьке

Я думаю — если бы не было этого хора, наше учебное заведение, сокрушённое Божьей карой, вскоре превратилось бы в огненный столп. Но хор есть — и оно стоит (по счастливой случайности — рядом с кондитерским магазином «Ведмедик», рядом с вафельными трубочками и мармеладом).
Что, конечно, припевать лучше хором — это все знают. И слух становится тоньше, и петь начинаешь чище, внимательнее, и многоголосие слышишь рельефнее, и ощущение ансамбля реанимируется (так говорят), в общем — всё оживает и приходит в чувство. Да, именно в чувство. Но не чувствительность приобретаемая пленяет нас, не острота слуха, не обновлённая, усугублённая полифоничность мышления нас восхищает и даже не пресловутое ощущение ансамбля вкупе со взявшейся невесть откуда симпатией к коллективному (да-да) творчеству — не это всё тянет нас на наш хор и удерживает руку Господа от метания испепеляющих молний. Главная радость, достояние и спасительная сила хора — его руководитель Евгений Сергеевич.
«Лёха! Представь, что ты поёшь в маленький горшочек!» — так говорит Евгений Сергеевич, учит. И мы смеёмся ему, искреннему и простодушному. Наше пение — неисчерпаемый клондайк для его беззлобных смешных шуток, мгновенно нарождающихся и неизменно веселящих. И мы смеёмся. Нам по душе его доброе личностно-индивидуальное отношение к каждому поющему — без перехода на братание и фамильярничанье, да ещё — стерженёк внутри, благодаря которому наш балованный хор не превращается в балаганище, галдящее скопище людское. Как он держит нас, как он нас радует!
Евгений Сергеич не старикан какой-нибудь, как вы могли подумать поначалу, а очень даже молодой человек. Консу (нашу) он закончил в прошлом году. Вот приходили на днях духопёры (в смысле — играющие на духовых инструментах) какие-то здоровенные, однокурсники его, и давай к Сергеичу приставать: «О, Жека, ну шо ты, Жека? Ха-ха-ха», — это один. А второй: «Ты Жеку не трожь, он у нас теперь педагог!» А Евгений Сергеич: «Да, я — педагог», — тихо говорит.
Евгений Сергеевич — маленький. Почти с меня. Или — где-то с меня. А я — метр пятьдесят восемь. Его рост является неотъемлемой частью творческого процесса. Сергеич даже на стул иногда влезает, и всегда честно, мужественно, недрогнувшим голосом спрашивает: «Всем меня видно?» Маленький, хорошенький — так мы говорим втихаря и улыбаемся, подмигивая друг дружке.
Реснички. Может, это кому-то покажется не важным поначалу, но мне-то, сидящей в первых альтах под самым его носом, под самой дирижёрскою рукою, эти реснички в глаза лезут, эти реснички ох как важны. И реснички, и камертончик, и дырка однажды на клетчатом рукаве, и бляшка на ремне, и обалденная сиротская голубенькая футболочка, и свитерки с пиджачками, и шутки-прибаутки, и Бог знает что ещё.
Когда басы не строят фразу, а поют грубо, делят музыку на бессмысленные слоги, Евгений Сергеевич говорит: «Ребята! (да, так и говорит) Это же не музыка! Это колбасный цех!» И передразнивает их, всё так дирижёрски-доходчиво показывает, что мы уж точно знаем, после какого слога очередная колбаса отправится в жизнь.
Басы — они вообще уязвимые ребята. Евгений Сергеич говорит — что это у них из-за толщины связок. Мол, у них связки длиннее, толще, чем у остальных нас, поэтому все процессы медленнее протекают (умственные тоже). Это на дирижёрско-хоровой кафедре известное поверье. А у самых-самых басов такие связки длинные, что утам-от в горле всё пространство занимают, аж дышать трудно — говорит. И ржёт. А уж мы-то как ржём. Мы просто-таки давимся смехом.
Басы у нас не нежные. Евгений Сергеич с ними каждый раз убивается, из себя выходит, краснеет, увещевает, а потом поёт им тоненько, как надо поёт, тендiтно поёт, заливается. А я тогда обопрусь щекой о ладонь — и слууууушаю. А он уже не знает, чем помочь этим басам толстосвязочным. И говорит: «Мужики! Ну представьте, что вы пришли к любимой девушке и целуете её! Как вы её целуете? Не так же!» И показывает, как они её целуют. И как надо целовать — показывает. (Для справки: на воображаемом объекте.) И тут лучше вспевают басы. И обрадован Евгений Сергеевич: «Ну вот! Ну вот! Вот видите — помогает!», — смеётся, а через две минуты снова кричит: «Басы! Что за звук?! Легенды шансона!»
Признаться, не только басы приносят Евгению Сергеичу неприятности. Бывает, он вздохнёт, обопрётся измождено руками о дирижёрский пульт (или о спинку учительского стула), тряхнёт головой буйной и исподволь проникновенно речь заводит: «Девушки, вы все очень красивые и все мне очень нравитесь… (С удовольствием цитирую.) Но представить себе не можете, какие вы красивые, когда хорошо открываете рот. Открывайте шире, ещё шире, а то звук плоский получается!» И девчонок из сопрановой партии передразнивает, писком пищит: «Ле-е-ета, многая ле-е-е-та! Что? Ле-е-ета? Что за ле-е-ета? Какая ле-е-та? Какая-какая? Мно-о-гая?»
И мы поём, хорошо рты открываем. Щедрик-щедрик, щедрівочка, прилетiла ла-а-астівочка. И Евгений Сергеевич говорит: «Ууу, какая у вас ластівочка здоровенная, жирная ластівочка».
«На меня! — кричит Евгений Сергеевич, — На меня! Вы что, издеваетесь? Все — на меня смотрите! Я же только что говорил: не дышать! А вы — дышите!» И так расстраивается и бледнеет, что хочется воскликнуть: «Ыыы, родной! Прости нас, родной!»
Иногда мы очень стараемся, зажмуриваемся почти (а всё равно видим, как дирижёр наш изгаляется, то корчится в муках, то порхает вдохновенно), и теперь уж поём хорошо. Особенно здорово выходит, когда тихо поём, тихонько, чистенько, жалобно, душевно. Не надолго нас хватает, но Евгений Сергеич всё равно радуется, как дитё малое: «Ну вот! Умнички! У меня аж всё перевернулось тут вот, внутри, аж комок к горлу подступил! Правда!» И правда. Веки у него на самом деле краснеют и припухают. Я-то в первых альтах сижу и вижу всё, мне его слёзы прямо в лицо сейчас брызнут. «Умнички! Я… готов каждого подойти и расцеловать сейчас… Кроме вас, мужики!»
Грешным делом я подумываю, подумываю — и крепнет во мне уверенность, что именно в этой — явленной нам — ипостаси руководителя хора Евгений Сергеевич максимально распахнут, расправлен широкой грудью для вдохновения воздуха Божьего; не как друг, не как сын, не как певец, не как муж, и так далее, и тому подобное, а именно как руководитель хора он удивительно целен, прекрасен и незаменим.
Умные люди разное говорят, всё изъяны какие-то находят в хоре нашем, административные и психологические. И, вроде бы, аргументированно, внятно доказывают — почему всё так. И я понимаю, почему они так говорят. Я принимаю их правоту. Но не могу отделаться от мысли, что если бы не хор… гореть бы консе пламенным огнём.
На теперешней земле мне спокойно, может быть, только под крылом Евгения Сергеича, под его локтём дирижёрским, на нынешней земле, где я без смысла и света, где я собираю грязь на подошвах ботиночек и коплю на ресницах серую скверную мрячку, и отчаиваюсь, и боюсь. Только у Евгения Сергеевича на хоре — хорошо. Как стоит он за пультом, как смотрит он, как говорит он, как поёт — всё важно, всё умиротворительно, всё благо. Золотой, тёплый Евгений Сергеевич. Откуда вы такой взялся? Откуда такой хороший? И не важно, что басы не запоют чисто и стройно, не важно, что теноров мало, что альтов много, что сопраны пищат. Сколько б мы ни фальшивили, сколько бы ни лажали, сколько бы ни пищали,ревели, галдели и кукарекали, сколько бы ни возили грязюку туда-сюда по четверть- и полутонам, ничто не испортит, никто не посмеет, не поругает, никто не омрачит наш хор, о, Руководителю наш драгоценный, потому что мы вас любим и вы нас любите. Потому что вы заходите в хоровой утренний класс со светом на лице.

Чем, чем ответить на всё его доброе, родное, дышащее потрясающей жизнью? Лучшее, что я могу сделать — написать вот этот вот рассказ. Ну и всё. А Евгений Сергеевич, живой, самый настоящий, приходит к нам два раза в неделю. Два раза — каждую неделю. Живой! И два важных часа поёт с нами, встаёт на цыпочки, подпрыгивает, кричит, разрывается, смеётся, дышит и плачет.
Боже мой, неужели всё это когда-нибудь закончится?

Рисунки автора