Брела старая кошка, брела целое лето. Гоняли ее собаки, драли кошки, мальчишки швыряли в нее палками и камнями. Осенью, когда вели1 — тени умерших, похожие на высохшие пучки льна, бродили по голым полям, у кошки вид был такой, будто и она вышла из темного царства мертвых, где кормят одними лепешками из песка. Она шла из селения в селение и радовалась, если ночью, у какой-нибудь двери, когда собака, уткнув морду между лап, спала в подворотне, ей удавалось найти хлебную корку или картофельную шелуху. Так исходила она полкоролевства. Когда замерзли реки и озера и над лесами уже стелились седые зимние тучи, кошка увидела под тучами синие башни. Это была королевская столица.
Вечером кошка вошла в город. На горе, скрытый седыми деревьями, стоял королевский замок. Света в окнах не было. И заиндевелые деревья, словно белые покойники, безмолвно глядели в большие темные стекла. Только в одном окне виднелось красное пламя плиты. Под ним кошка уселась на ступеньках кухни обогреть ноги.
— Эй, что там еще за гость? — Из двери высунулась голова седого старичка в белом колпаке. (Это был придворный повар.) — Гляди-ка, — кошка! Ну, заходи, заходи, — пригласил старичок. — Старый кот вчера ночью задохся в золе, и ты нам пригодишься.
— Ничего, что ты такая облезлая. Небось отъешься. Тут тебе не придется самой добывать себе пропитание, — подбадривал ее повар, пока кошка боязливо топталась, жалобно поглядывая в его глаза. Разве смела такая бедная кошка зайти в королевский дворец! Ведь не было у нее ни платья подходящего, ни чина... Но это уж было делом повара. К тому же король не выслал навстречу кошке ни платья, ни слуг. Повар взял ее на руки и принес в кухню.
Наконец улыбнулось кошке счастье. Нежданно-негаданно оказалась она в большом почете. Как придворная кошка, молока она лакала вволю и скоро вновь обрела свою белую шубку мельничихи. В углу за дровами у нее был свой поблеклый коврик, на котором был выткан белый дом с синими ставнями и зеленый куст роз, протягивавший крупные раскрытые бутоны в распахнутое окно. Она сидела там и урчала, словно белая мельничка. Ведь по ремеслу она была мельничихой и не могла жить без дела.
Вечером, когда огонь в плите гас, кошка зарывалась по самый нос в золу. Но кончик носа она все же оставляла на воле, чтобы не вышло, как у прежнего кота, который от чрезмерной любви к теплу задохнулся в пепле. Приоткроет кошка глаз, приоткроет другой, и не сводит их с крупных звезд, что трепетно светятся над седыми верхушками деревьев в синем окне.
После ужина, когда повар, горничная и поваренок сидели у алого огня с усталыми и пылающими лицами, кошка мурлыкала и вела рассказ про свою мельничку.
Маленькой принцессе Ильзе было зябко в холодных, сумрачных покоях замка. Она тайком пробиралась на кухню, усаживалась на низенькой скамеечке, ласкала кошку и слушала. И в отблеске огня сияло ее круглое личико и длинные золотистые локоны. Но больной король не мог подолгу оставаться в одиночестве. Он посылал слугу искать ее, и принцессе приходилось вставать с низенькой скамеечки, на которой было так хорошо, и идти обратно в холодные, мрачные покои, где по вечерам не зажигали огня. И там она должна была восседать на высоком золотом стуле. Это было очень тоскливо. С того дня, как умерла королева, в залах, где безмолвно и таинственно все еще отражались в синих стеклянных стенах золотые люстры,— больше не зажигали огня. Слуги двигались бесшумно, как тени. В королевский замок злым недугом вошла скорбь. Давно уже вымели с лестниц траурную хвою, но душа короля была по-прежнему во власти ее аромата. Он так долго предавался печали, что даже золотой венец на его голове начал ржаветь.
Этот недуг напал на него после смерти королевы. Ее-то он уже забыл и теперь горевал обо всем, что терпели на свете люди, скотина и звери. Скорбел над героем, в груди которого ржавел наконечник копья, над болотным дроздом, бьющимся в силке пастушонка, и даже над жучком, нечаянно растоптанным детской ножкой, — то был совсем, совсем чудной король. Любое страдание на свете, словно стрела, отыскивало его сердце. Согбенный сидел он на своем троне, стиснув руками грудь. Впрочем, искусные придворные доктора советовали ему оковать сердце золотыми обручами, тогда, мол, оно не станет так легко отзываться трепетом на каждый вздох. Но король не слушался. Ему были дороги вздохи несчастных, доносившиеся сквозь времена и дали. Он согревал их у себя в сердце, как замерзших младенцев, которые прижимались .окоченевшими ручонками к его груди.
Ну, а вельможи позволяли его сердцу распахнуться настежь? Он уже роздал полкоролевства разным горемыкам. А стало ли от этого меньше бед на свете? По-прежнему, как тяжелые капли росы на поникших в тумане ветвях, повсюду копились вздохи и никакому ветру было не под силу их отряхнуть. «Пусть уж лучше казенное добро достанется нам самим, — рассуждали вельможи. — Весь мир все равно не ублажить». И они старательно ограждали несчастного короля от жизни. Дни он проводил за опущенными шторами, ночи — в бледных сумерках звезд. Ежевечерне министр сообщал, что все благополучно, и не единый тревожный звук не достигал ушей короля. Однако его болезнь была неизлечима. Когда жизнь отдалилась от него, он скорбел над горестями давно минувших дней, о которых рассказывали древние хроники. Над судьбами, которые оставили по себе памяти не более, чем забытый в старой книге цветок — аромата, которые не оставили борозд глубже, чем оставляют волны на песке, стирающие следы друг друга И толстая книга, которую король вечером держал на коленях и читал при трепетном свете свечей, разве была она для него такой же книгой, какой она была для других? Она была мрачным могильным холмом, под которым погребены печальные судьбы. Она была темным лесом, в котором по ночам рыдали кости усопших. Она была скорбной нивой, где каждый колос нес зерна своей скорби в великие закрома господни; одетым туманом бескрайним полем, где в сумерках тихо скрипит коростель. И разве то были строчки букв? Нет, то были темные бороздки, по которым текли слезы короля.
Король был один. У него была лишь маленькая принцесса Ильза. И его единственной отрадой было заглядывать в ее детские глаза, еще не знавшие страданий. Когда она убегала, его охватывало беспокойство, и он посылал за ней. Но Ильзу холодила печаль отца, она была бледна, как цветок, выросший в старом лесу под седыми бородами сосен. Она часто пропадала на кухне, грея там свою маленькую душу среди здоровых людей; там потрескивал яркий алый огонь, там мурлыкала кошка и крутила свою мельничку. И вот король велел принести к нему кошку, захотелось ему послушать ее рассказ.
Ильза взяла мельничиху на руки, принесла в королевские покои и положила к ногам старого короля. Сощурив глаза, кошка посмотрела на больного короля, поджала лапки и повела рассказ про то, как была у нее мельница, как отнял ее черный кот, и про дочерей, что отказались от нее, и про жестоких мальчишек. И обо всем она вспоминала без злобы, без вражды и страдания. Король слушал ее и дивился, как это можно так легко вспоминать о мучениях, и слезы тихо навернулись ему на глаза, как теплая синеватая радость зимы, которая исходит от убеленного снегом сада и нежно ласкает лоб. Да, да, до сих пор он не знал, что страдания могут так невесомо и беззвучно порхать, словно белые снежинки, скрывающие глубоко под собой грязь измученной земли. Для него страдания были горечью и сделали жизнь непроглядной и горькой, потушили золотые люстры в залах и солнце в небе. У страданий были только шипы, и каждый шип находил его сердце. А теперь у него появились легкие белые крылья из цветов. И он мог плакать и улыбаться, как улыбаются снежинки над потонувшей в грязи землей.
Когда кошка закончила свой рассказ, король взял ее на колени и спросил:
— Скажи, что мне сделать с черным котом?
— Эх, король, незлопамятна я, — ответила кошка.
— А что мне сделать с твоими неблагодарными дочерьми?
— Делай им только добро. Когда я ходила нищенкой по миру, — уже было довольно страданий. Для чего их множить. Пусть лучше умножается радость.
— Твоя правда, мурлыка, — задумчиво произнес король. — Однажды я хотел повесить грабителя, но это убивало его мать. А горе матери убивало его сестру, и страдания дочери погубили сад: цветы завяли и яблони осыпали незрелые плоды, потому что в пору цветения дочь от горя забыла их поливать. Тогда я помиловал грабителя, ибо не хотел умножать страдания на земле.
— А как поступить с теми мальчишками, что так безжалостно мучили тебя? — спросил король.
— Эх, король, незлопамятна я. Эти маленькие люди так любопытны. Они еще не знают, что такое боль. Они хотят увидеть страдание и рады, когда мучится кошка. Придет срок, жизнь еще ранит их юные души и они познают боль. Тогда мы с ними еще подружимся.
Тут король поднялся с трона и приказал зажечь все золотые светильники. И они один за другим отразились в зеленых стенных зеркалах, один за другим озарили светлым пламенем лица и взоры короля и маленькой принцессы Ильэы, когда те, словно всколыхнутые тихой волной, проходили по покоям замка, вспыхивавшим тысячами радостных огней.
— А мельницу я все-таки тебе верну. Ты ведь мельничиха, и я не могу для тебя придумать лучшего ремесла, — сказал король кошке.
Так оно и было: кошка получила обратно свою мельницу. Черти забросили черного кота вместе с денежными сундуками в болото, потому что житье на мельнице стало для них тревожным. И кошка снова стояла на своей мельнице в белой шубке. И снова задвигались ореховые постава и миндальные постава — мурр, мурр, мурр...
-------------------------------------
1 вЕли - мифологические образы Вели - Духов
