.."Но когда он лежал с ней, его оскорбляли ее глаза. Они вели себя так,
словно принадлежали не ей, а кому-то другому. Постороннему зрителю. Который
глядит в окно на морские волны. Или на плывущую по реке лодку. Или на
идущего сквозь туман прохожего в шляпе.
Он досадовал, потому что не понимал, что означает этот взгляд. Ему
казалось - нечто среднее между бесчувственностью и отчаянием. Он не знал,
что есть на свете места - например, страна, в которой родилась Рахель, - где
разные виды отчаяния оспаривают между собой первенство. Не знал, что личное
отчаяние - это еще слабейший его вид. Не знал, как оно бывает, когда личная
беда пытается пристроиться под боком у громадной, яростной, кружащейся,
несущейся, смехотворной, безумной, невозможной, всеохватной общенациональной
беды. Что Большой Бог завывает, как горячий ветер, и требует почтения к
себе. Тогда Малый Бог (уютный и сдержанный, домашний и частный) плетется
восвояси, ошеломленно посмеиваясь над своей глупой отвагой. Проникшись
сознанием собственной несостоятельности, он становится податливым и подлинно
бесчувственным. Все можно пережить. Так ли уж много это значит? И чем оно
меньше значит, тем оно меньше значит. Не столь уж важно. Потому что
случалось и Худшее. В стране, где она родилась, вечно зажатой между
проклятьем войны и ужасом мира, Худшее случалось постоянно.
Поэтому Малый Бог смеется пустым фальшивым смехом и удаляется
вприпрыжку. Как богатый мальчуган в шортах. Насвистывая, поддавая ногой
камешки. Причина его ломкого, нестойкого веселья - в относительной малости
его несчастья. Поселяясь в человеческих глазах, он придает им выражение,
вызывающее досаду."
